# Жена оленя

Z Павел Виноградов

Возможно, это самая первая легенда о разлучённых влюблённых, воссоединившихся в ином мире... Конец третьего тысячелетия до нашей эры, Южное Зауралье, протофинно-угорские племена. Но за основу сюжета взята гораздо более молодая легенда саамов.

Конец третьего тысячелетия до нашей эры, Южное Зауралье, финно-угорские племена.


- Не бросай меня, Иркё, возьми с собой!

- Не могу я, Нейде, Ома-матушка не велит.

Над медлительной сонной речкой стелился густой утренний туман. Женщина, потупив голову, замолчала - муж был прав. Не ведала, по какой такой причине старейшая Ома - глава рода Оленя затаила недоброе против Иркё - мужа Нейде. Видно, так уж суждено. А может, старой боги или духи такое подсказали - добрые или злые, знает один лишь Арп, колдун рода, да и то если поест волшебный гриб панх и поплывёт на бубне своём в нижний мир, где его знакомые духи расскажут ему всю правду. Но не станет колдун делать это без воли Омы, а та никогда того не позволит - чтобы духи как-нибудь случайно не оправдали Иркё и не велели оставить его в чоме родителей Нейде.

Две зимы и две весны женаты были Иркё и Нейде, а поженились по великой любви и не слишком обрадовали тем родителей девушки. Те хотели бы для дочери мужа получше, пославнее: хоть и был Иркё добычливым охотником, но молод и в боях с врагами не бывал ещё за свою жизнь ни разу. Много лет род жил в мире. Давно прекратились постоянные некогда схватки с колесничными людьми, откуда ни возьмись явившимися в эти края со своими коровами и лошадьми, влекущими страшные боевые повозки с вооруженными бронзовыми топорами и копьями воинами.

Роды местных были или подчинены ими, или загнаны в глухие горы и дремучие леса, а пришельцы построили на равнине свои круглые селения за деревянными стенами и оставались непобедимы. Последний раз люди рода Оленя дрались с ними зим десять назад и потерпели поражение, потеряв нескольких славных мужей. Брат Иркё, Луме, уже мог тогда держать копьё и покрыл себя в битве славой, убив могучего вражьего воина и принеся в стойбище его голову.

Вот за Луме родители Нейде с радостью отдали бы свою дочь, хоть и сироты те были с братом - оба родителя их утонули во время паводка. Радовалась бы такому браку и старая Ома - от славного воина и здоровой девицы род ведь получит других таких же и продлится вечно. Да вот беда - вскоре после той битвы Луме женился на другой деве, и двоих детей они породили. Но недавно овдовел брат Иркё - медведица в лесу задрала жену его, собиравшую ягоды. И теперь нужна была ему новая, а свободных девушек брачного возраста в роду пока не было. Вот и велела Иркё старейшина, чьё слово непререкаемо для людей Оленя, оставить Нейде брату, а самому ожидать, когда подрастёт ему в жёны какая-нибудь из маленьких ещё девочек.

Но по великой любви соединились Иркё и Нейде, и расставание для них казалось хуже смерти самой.

- Я хотел совершить сухую беду, - помолчав, уронил молодой охотник.

Нейде замерла от ужаса. Сухая беда была последним страшным делом, на которое только мог пойти человек из их народа: когда душевные муки от свалившихся на него несчастий становились невыносимы, он раскладывал посередине стойбища большой жаркий костёр, восходил на него и умирал. Некоторые просто удавливали сами себя тетивой лука, но знала Нейде, что такой путь слишком лёгок для её мужа - Иркё обязательно сгорел бы по своей тёмной воле.

Души таких горемык с дымом костра отходят прямо в верхний мир, к матери мира и всех богов Золотой бабушке Маар-ми, где нет печали и боли, где всегда тепло и сытно, а души всех людей и зверей пребывают в вечном покое и радости. По крайней мере так говорили старейшие и колдуны, а как там на самом деле - разве же кто точно знает...

На колени перед мужем пала молодая женщина и обливая слезами ноги его в кожаных обмотках, просила не творить над собою страшное дело. Иркё покачал головой:

- Я не пойду на костёр - Арп-колдун показал мне другой путь.

Нейде подняла к мужу заплаканное лицо, вдруг осветившееся надеждой.

- Слушай меня, жена моя, - начал охотник, - слушай очень внимательно и сделай всё так, как я говорю...

Ещё больше сгустившийся туман приглушил его голос.

***

Туман стоял и в священном месте, куда не без душевного трепета явился Иркё. Страшно было ему решиться на дело, которое присоветовал старый колдун, но во стократ страшнее казалось остаться без Нейде. И ради надежды воссоединиться с ней навсегда на всё готов был молодой охотник.

Река, на берегу которой скрывалось в густом лесу святилище, словно дорога духов была - сонная и призрачная, с медленно текущей, словно бы тягучей водой, почти скрывавшейся под слоем опавших листьев. Казалось, река та и есть граница, которая отделяет мир людей от мира иного, области странных существ.

Святилище раскинулось рядом с небольшой заводью. На мрачной, заросшей болиголовом и репейником, поляне, виднелись причудливо выветренные в форме грибов скалы. Впрочем, работе ветра тут явно помогли ещё и человечьи руки. Кое-где замшелые валуны покрывали колдунам лишь ведомые значки, рисунки людей и животных, выбитые или выцарапанные и заполненные красной охрой.

Молодой охотник двинулся к дальнему концу поляны, где темнела масса самой большой и причудливой скалы. Вот над ней точно поработали люди - изначально скала, вероятно, лишь напоминала фигуру женщины, но после того, как её кое-где обтесали, грубо вырезали в камне черты лица, раскрасили белой глиной, углём, красной и жёлтой охрой, она стала выглядеть огромной и страшной сидящей старухой. У подножья валуна лежали приношения - шкурки пушных зверей, одежда, медное и каменное оружие. А чуть поодаль воткнут был в землю толстый, потемневший от дождя и ветра шест с нанизанными на него медвежьими черепами.

Как и велел ему колдун Арп, снял Иркё кожаные свои одежды: куртку, и ноговицы, и обмотки, и проложенные соломой мокасины. Положил рядом с одеждой копьё, лук, медный кинжал. Совсем нагим и беззащитным остался перед страшной старухой.

- Маар-ми, Золотая бабушка, мать мира и всех богов, пожалей и прими меня! - начал он моление. - Видишь ты мою нужду, дай мне послабление в ней! Обрати тело моё, чтобы смог я остаться с ненаглядной своей Нейде!

В колыхающихся лохмотьях леденящего тумана чудилось, что оживает каменная старуха. Чудовищное лицо, покрытое засохшими бурыми пятнами крови, которой мазали её паломники, обретало подвижность, а тело шевелилось и подрагивало.

Но куда-то исчез страх Иркё, погрузился он в невнятную полудрёму, не ощущая, как утекает время - словно плыл по тёмной тяжёлой воде, навсегда запертый в одном и том же мгновении. И уже не на священной поляне среди страшных валунов стоял он, а где-то в мире ином... может быть, верхнем, где боги и почтенные предки... или же в нижнем, где вредоносные духи. И восседала перед ним Золотая старуха, огромная и живая - куда живее его самого, глядя на него сурово и недоверчиво. А он всё молил её о чуде:

- Снизойди, Маар-ми, до малого меня, дай утешение в моей беде!..

Долго-долго стоял он в жутком месте, утопая в тумане, не ощущая промозглой его сырости и собственной усталости. И вот, когда туман сделался совсем уж густым, выступил из него величественный олень-четырёхлеток, да такой, какого в этих краях не видывали - белоснежный, с роскошной короной ветвистых рогов. Всхрапнул, ударил копытом и мигом исчез в лесу.

Тут же, словно по волшебству, рассеялся туман, заблестела под неярким осенним солнцем заводь, заплясали на замшелых валунах блики. Но не было среди скал никого - бесследно исчез Иркё, охотник из клана Оленя, лишь одежда его и оружие лежали под шестом, унизанным медвежьим черепами.

***

- Нейде, Нейде, чудесный олень появился у нас, - говорил жене своей Луми.

После исчезновения младшего брата, про которого весь клан решил, что нагим ушёл он в лесную глубь, приняв там сухую беду, и которого Оми-матушка объявила умершим, взял Луми в жёны Нейде. Та не противилась, исполняла всё, что положено послушной жене, но не говорила мужу ни слова с тех пор, хоть и прошло с той поры уже больше года. И теперь не сказала - однако вскинулась и заблестели прекрасные её светлые глаза.

- Зверь невиданный: четырёхлеток, белый, что твой снег, - продолжал рассказывать Луми, обрадованный и удивлённый, что печальная жена наконец-то проявила к чему-то интерес. - Я сам его не видал, но многим уже он встретился. Завтра поутру пойду его добывать. Подстрелю - великим охотником назовут меня люди!

Молчала Нейде, но по-прежнему горели глаза её. А когда муж удалился в чом отдыхать и вскоре захрапел на шкурах, с места сорвалась и побежала по снегу в наособицу стоящее жилище колдуна Арпа, которое избегали все, если не было нужды в помощи духов.

- Арп, он, наконец, вернулся! - закричала она, ворвавшись туда...

***

- Коли пойдешь завтра поутру выше по реке, в лесу за святым местом встретишь ты белого оленя-четырёхлетка, - вот что услышал от жены проснувшийся Луми.

Удивлённо поглядел он на Нейде - странная та была, с лицом таким, словно наяву грезит. И говорила глухо, тускло и словно бесчувственно. Но то были первые слова, что услыхал он от неё с самой женитьбы.

- Откуда ты знаешь? - спросил он, пристально глядя в лицо женщины.

- Арп-колдун сказал так, - коротко ответила она.

Ничего не понял Луми, но имени колдуна стало для него достаточно.

Затемно собрался он, как для охоты, и отправился к святому месту. Только вошёл в стылый зимний лес, ёкнуло его сердце - вот, стоит перед ним белоснежный олень-четырёхлеток, стоит неподвижно, ни мускул не дрогнет на теле его, ни роскошные рога не качнутся. Словно поджидает в покое убийцу своего.

А вот Луми ждать не стал - выхватил лук, набросил тетиву, наложил стрелу и точно послал её в зверя. Глубоко впился в шею тому зазубренный костяной наконечник. Со смертной тоской закричал олень - словно человек раненый, дёрнулся было в прыжке, да подкосились ноги, и рухнул он, пятная роскошную шкуру свою и свежий снежок алой кровью.

Перед самой смертью поднял олень голову и глянул на убийцу своего взглядом совсем человечьим - так, что кровь застыла у Луми в жилах. И словно бы был знаком охотнику взгляд тот... Но быстро оправился Луми, вытащил острый нож и подступил к поверженному.

***

Славил клан Оленя великого охотника Луми, добывшего невиданного зверя. Смех и песни оглашали стойбище. Радовались все люди, вкусившие уже свежей тёплой крови от завидной добычи и ожидавшие теперь своей доли парного оленьего мяса.

Выпотрошенный и освежёванный олень висел на дереве - подальше от голодных собак. Ничего в этой ободранной и обескровленной туше не напоминало величественного лесного красавца.

Никто не обращал внимания на странное выражение, с которым смотрела на тушу жена Луми Нейде. Во взгляде её были и страх, и боль, но и - надежда. Однако все были заняты лишь оленем. Луми и Нейде отрезали от туши полоски мяса и раздавали всем желающим - как заведено среди людей рода. Оленью плоть натирали солью и сухими травами, жарили над костром и тут же жадно поедали, запивая забродившим соком лесных ягод. Съевши мясо, разбивали обглоданные кости и высасывали оттуда самое вкусное - костный мозг. В конце концов съели всё мясо, и печень, и сердце, и всё остальное. Но и собакам досталось немало требухи и прочих объедков.

Все набили свои животы до упора - так, что больше ничего туда уже влезть не могло. И никто - даже радующийся славе и вкусной пище, опьянённый успехом и ягодным соком Луми - не замечал, что Нейде не съела от мужниной добычи ни кусочка. Тем более никто не услышал, что твердит она тихо данные ей наставления: 'Ты мясо белого четырёхлетка не ешь, а шкуру поскорей прибери и сохнуть повесь'. Да если бы и услыхали, никто бы слов тех не понял - помимо колдуна Арпа, но тот так и не вылез на праздник из мрачного своего чома на краю стойбища.

Три дня висела белая шкура перед чомом, сохла, а как высохла, занесла её Нейде внутрь. Вновь повторяла она наставления Арпа, сделанные ей втайне: 'Как ляжешь с мужем спать, в шкуру-то ты завернись. Но только смотри, ложись к мужу спиной, чтобы не мог он тебя обнимать-ласкать. На одну половину шкуры сама ляжешь, другою накроешься. Голову положи на оленьи уши, в которых душа его живёт, ухо своё в ухо оленье положи, а пяты-то свои на хвост его положи. К Маар-ми обратись с молитвой и засыпай. Тогда всё и станется'.

Так и сделала Нейде, да только зря старалась от мужа отгородиться - спал он сном непробудным и мирно улыбался. Видно, счастлив был великий воин и охотник жизнью своей. Да только вот Нейде не была своею счастлива...

Погружаясь в сон, утопая в ядрёном запахе свежей шкуры, шептала она молитву Маар-ми, но вскоре язык её иное заговорил:

- Иркё, Иркё, муж мой любимый, - словно в бреду бормотала женщина. - Стосковалась душа моя по тебе! Войди же в меня и уведи отсюда далеко, в леса и горы, где будем мы с тобой вечно живыми. Душу твою - душу оленью принимаю в тебя, но половину её обратно тебе отдам! Ты бери меня, бери! Ты возьми меня с собою!

Стало казаться ей, что, вот, здесь он, её Иркё, чувствовала его дыхание, и тепло, и запах, и тяжесть его тела, и ласку рук его, и как входит он в неё. И не знала, во сне то было, или наяву.

А как и впрямь заснула, чудо случилось в тёмном чоме: вдруг там, где лежала Нейде в шкуре, возникло облако - мерцающее, белое. Пробудившийся, но потерявший способность двигаться Луми видел, как росло оно, поднялось и выплыло из чома. Крепко спали все люди - даже хранительница и старейшая рода Ома-матушка, даже многомудрый колдун Арп. Проплыло облако по стойбищу, тихому, где даже ни одна собака не залаяла, выплыло к реке и устремилось к священному месту. А приплыв туда, остановилось, как бы разделилось надвое, и вот - нет уже облака, а стоят рядом красавец белый олень и такая же белая лань, и глядят друг на друга. Потом повернулись они, бок о бок не спеша направились к лесу и скрылись в густом морозном тумане, посверкивающем в лучах занимающегося рассвета.

Наутро Луми вышел из чома своего седым, словно древний старец.

С ночи той никто не видел Нейде, но не единожды примечали люди белых оленя с ланью, а потом и с беленьким же оленёнком. Спокойно паслись чудесные звери близ стойбища - куда бы оно ни откочёвывало - и ни разу никто из охотников не выпустил в них стрелу. Просто почему-то не могли - рука не поднималась.

Поколения сменяли поколения, и всякий раз, как грозила роду Оленя беда - от врагов ли, зверей, или от стихии - явление белых оленей предупреждало о том людей. И сохранился род сей на многие столетия - потому, что отдал муж любимой жене половину души своей.