# 1. Боги должны уйти

Ноэми Норд

Этот роман закрыли полуграмотные муслимы, которые долгое время опекали колами мой раздел. Добились. Народ, защити настоящую литературу от продажной гебни.

БОГИ ДОЛЖНЫ УЙТИ


## Глава 1. Жестокий бог Кетсалькоатль.


-1-

Совы ночные зоарини разухались. Стон пронесся по домам. Это плакали юные девы и матери, а стройные юноши загорелые вторили им:

- Не может быть!

- Дадада!

- Это сделала Синевласая Лань!

- Онаааааа?!

- Осквернила источник!

- Погрузила ноги в святилище Кецалькоатля!

- Из-за нее высохло небо!

- Пусть умрет и кровью заплатит за каждую каплю дождя! - так говорили в каждом доме.

А еще они шептали и в страхе косили глаза в сторону гор: "Ненависть, которая права, дададада"!

"Обиженный Кецалькоатль", "разгневанное небо"... Ооооо!... Я? ... Надо было давно рассказать, что я всегда мыла ноги в этом святилище.

Помню, трехлетней соплячкой бесстрашно барабанила ладошками по божественной поверхности, пытаясь вызвать грозного бога, чтобы разочек по-настоящему испугаться. Святилище...Святилище...

Они прожужжали уши молитвами, причитаниями, горестными охами, закатыванием глаз, воскурением фимиама и прыганьем за связанной жабой в танце дождя. Да. Да. Да. Вы бойтесь. Вы поднимайте дрожащие руки к небу. Вы трясите худыми пальцами над котлами волшебных напитков. Вы - но не я.

Никто не верит в сказки про богов. Словно продолбили дырку в голове и вливают изо дня в день допотопные воспоминания. О ком? О всесильных невидимках? О мраке времен? Вершины для вас недосягаемы. Омуты страшат, а найденные в развалинах камни с рисунками сулят о неизбежном гневе.

Я с колыбели смеялась над глупым табу: "Не прикасаться к Святой Чистоте". А я прикасалась. И не только. Я омывала в источнике глину с расшибленных коленей, я вытаскивала из пяток россыпь колючек змеиного кактуса, а ледяная вода усмиряла жжение кислого яда. Позднее, когда первая женская кровь заструилась по бедрам, я с лучами молодой луны, погрузила в ослепительную чистоту не только ноги, но плечи, грудь, даже мурашки на теле соединила с кристаллами свежести.

Да! Хотелось бы мне признаться всем на радость.

И что со мной сделал Кецалькоатль? Бог, которого нет...

Храбрый Лис всегда был рядом. Он смеялся над женскими неприятностями, которые сводили с ума рой мух. Он хохотал, глядя, как я пряталась от кусачих тварей в кругах воды, и кидал в косы пустые ракушки:

- Выходи, Синевласая Лань! Иначе в тебя влюбится Кецалькоатль!

- А ты? Ты влюбишься в меня? - хохотала я и пригоршнями плескала в насмешливое лицо отражение луны. Он по-настоящему пугался и стряхивал с перьев капли священной воды:

- Ты снова нарушила табу! Ты залезла в святилище. Ты не боишься ЕГО!

- Пусть ОН боится МЕНЯ!


Из зеркальной воды мне улыбалась стройная длинноволосая красавица. Ее мокрая кожа волшебно сверкала. Я сложила руки над головой и нырнула в отражение. Если смотреть на луну со дна святого источника, на ней можно увидеть крошечных водомерок.

Зато в ледяной глубине, там, под осколком черной скалы, я нашла кости Бога. Гигантские ребра вросли в песок и вздымались, как своды храма над головой. Мне едва хватило воздуха, чтоб с бешеной скоростью пролететь под стволом позвонков и вынырнуть из отвалившейся челюсти. Громадные зубы светились в лучах луны. Казалось, кости вот-вот оживут и челюсть сомкнется на моей шее...

Сквозь пустые глазницы можно было залезть в череп, там тоже была одна пустота.

Я расшатала сточенный старостью клык, но вытащить не смогла. Стоило бы его показать жрецам, посмеяться над страхом в глазах.

Бог был стар, когда умер, и одинок.

Когда я вылезла из святилища, хрустальные капли скатились по спине, громко звеня в тишине. Храбрый Лис прикоснулся губами к соскам, превратил их в раскаленный базальт...

И тело окаменело в ожидании рук... ниже и ниже... где табу...ооо!...

Он знал, что нельзя. Соблюдал законы строже Крученой Губы, злющей старой девы. А я давным-давно знала, что все можно, и закрывала глаза, давая понять, что не замечаю, куда залезли нетерпеливые руки, а неровное дыхание опаляет волосы под ракушками пояска.

- Ты восхитительная... Ты прекраснее всех девушек на свете... Завтра я надену на твои бедра повязку из чешуи голубой игуаны, и мы всегда будем вместе.

Лучше бы он немедленно проявил храбрость брачного воина здесь, в прохладе святилища, без напоминаний о традициях предков. А он... Смущенно вырвался из нежных объятий и припустил в злосчастный вигвам Старшего жреца... навстречу беде.


-2-


Ухо Пса, мерзкий доносчик, опередил его бег. Он ворвался в Дом Вождя, рыча, топая ногами и вопя:

- Кецалькоатль жаждет крови! Священный источник осквернен смердящими ногами наших дев!

- О, ненависть богов! Жажда неба царапает когтями землю, и глубокие трещины ползут вслед за огненным прикосновениям! - Старший жрец воздел руки и колокольчики на сандалиях пронзительно зазвенели.

Младшая сестра, Маленькая Лилия, застонала, зарывшись в подушку:

- Кецалькоатль! Он увидел тебя! Он, конечно же, влюбился в тебя, Синеглазая Лань! Он призвал тебя! Ты красивее всех! Прощай!

Подруги, укоризненно зацокав языками, обступили тесным кругом:

- Прощай, подруга.

Печаль перекосила скорбные лица. Глупые девчонки старались изобразить великое горе, замазали щеки и лбы черным пеплом, но из-за слез траурные маски сползли, рисуя на лицах невообразимо смешные гримасы.

- Как ты могла! Ах-ах-ах!

- Теперь ты стала невестой Кецалькоатля...

- Попроси у бога синеглазых детей для нас, когда встретишь.

Я не смогла растолкать завистливую свору:

- Пустите, дайте пройти!

-Ты никуда не уйдешь, - качнулись орлиные перья Несокрушимого, и подруги примолкли. Голос вождя, моего обожаемого отца, разорвал сердце:

- Свершилось непоправимое, о, чада! Смертельная жажда опалила Солнечную долину, сожгла дивные луга и леса. Старший жрец и я долго искали причину лютой ненависти богов. Тайные посланцы изыскивали нарушителей в каждом доме. Наконец виновник обнаружен. Теперь мы знаем из-за кого лоно земли избороздили трещины ада. Старший жрец мастерством и молитвами искупит вину преступного рода. Боги простят человечество, когда он предаст лютой казни преступное тело Синевласой Лани. Да... Он отведет тебя, дочь, по Дороге Мертвых.

Я простерла руки к неумолимому лицу:

- Отец, за что? Бога не-е-ет!

- Несчастная, это скажи ему, всесильному Пернатому Змею!

Я кричала и плакала, умоляла вождя не совершать ужасной глупости:

- О каком боге вы говорите? Перед кем я виновата? Кецалькоатля никто никогда не видел! И не увидит. Я знаю! Он мертв! Его кости леденеют на дне источника! Он там, сходите, посмотрите! Гигантские белые мертвые кости, торчащие в прозрачной воде, - вот ваш бог!

- О, люди, что она говорит!

Несокрушимый Вождь опустил глаза и крепко сжал руку матери, которая при этих словах побледнела и пошатнулась. Ужас в ее глазах доказал, что вождь не шутит.

Жабий жрец воздел жезл смерти к потолку и с силой бухнул об пол. Топоры и маски на стене задрожали. Он пнул разрисованным коленом в бубен, вскинул руки вверх и во все горло завопил:

- Кецалькоатль избрал кровь Синевласой Лани. Вот что явилось Старшему Жрецу в священном тумане почитания бессмертных.

Он воздел руки вверх, глаза его метались, словно искали блох, уши ловили невесомые звуки, а шаги осторожно подкрадывались к добыче. Вдруг дикий взгляд наткнулся на конец запутанного клубка, пальцы шевельнулись, он потянул за нить, и невидимый ураган дерьма обрушился из гнилого мешка, намертво пригвоздив к земле. Жрец распластался на полу и завопил, прислушиваясь к шорохам земли:

"Три всадника на единорогах..."

Толпа, набившаяся в дом, вздрогнула и замерла, в глазах женщин метался ужас.

Жрец завыл:

"Три всадника на единорогах прислали наказ!"

Я попыталась улизнуть, но подруги схватили за плечи, повалили на колени.

Жрец дико вращал зрачками:

"Выбор сделан! Кецалькоатль указал перстом на деву нашего племени! На самую стройную и нежную плотью... Она!!!... Да!!!... Усмирит гнев богов!"

"О-о-о!" - застонали воины.

По щекам женщин потекли слезы.

И только в глазах Крученой Губы, я заметила дикую радость. Тварь... Она всегда ждет случая... Это она выследила нас с Храбрым Лисом у святилища, это она, ревнивица, предательница, убийца...

Жабий жрец прохрипел:

"Мы долго скрывали красоту этой девы..."

"Ойух!"

"Но ее заметил Кецаткоатль у водоема слез..."

"Ойух!"

"Наполни источник свежим страданием, - сказал он.- Иначе твой род погибнет".

-"Ойух-хойух!"

" Немало слез должна пролить преступная дева, чтоб разрушить каменную гордость господина!"

-Ийуйя!!! - загудело племя, поднимая руки к потолку.

Дом превратился в желудок, изрыгающий в небо утробные крики, плач и проклятия. Меня схватили за руки, и, не позволяя вдохнуть хотя бы глоток свежего воздуха, бросили в ноги отца. Взгляду Несокрушимого подчиняются даже самые ожесточенные воины, он не отдаст меня жрецам!

- Отец, жрец лжет, я расскажу тебе...

- Дочь моя, Синевласая Лань, мы гордились твоей красотой в жизни - да возгордимся же твоей кончиной! Помни - всем умирать... Но не каждый погибнет так, чтоб навеки остаться в сердцах людей. Каждый стон, вырванный из твоей груди мастерством палача, мы сохраним в летописи нашего рода.

- Будет больно. Но не плачь, Синевласая Лань, - заворковала над ухом Крученая Губа.- Порадуйся, что войдешь в обитель сладострастного бога в столь юном возрасте.

- Ты говоришь: "Порадуйся"? Подожди, узнаешь, что я сделаю с твоими лохмами, когда позабудется эта история!

- Она не позабудется никогда!

Крученая Губа приблизила распаренное лицо близко-близко и заглянула в мои глаза. Что она в них разглядела?

- В твоих глазах я вижу страх. Ужас вывернул душу, как шкурку мертвой капибары.

- Отстань от меня!

- Да, милая, будет больно... очень... специально попрошу об этом отца, - с торжественной улыбкой прошептала, тварь, скрываясь за плечами Жабьего жреца, который со всех сил бил бубном об колено и бормотал:

- Прольется океан крови, и гейзеры возликуют, целуя небо, а струи талых звезд хлынут обильной грозой, ручьи наполнятся прохладой, и ласковые руки палача закроют мертвые глазницы...

- Я ненавижу его! Кецалькоатля! Бога не-е-ет! Он сдох!

- А мы любим ЕГО! Это наша настоящая правда! - завизжала Крученая Губа, окидывая прищуренным взглядом подруг. - Кто осмелится произнести вслух нашу тайну?

Толпа женщин зарокотала, как во время воскурений:

- Кецалькоатль велик!

- Он сияет морской волной!

- Свист его томагавка нежен, волшебен!

- Кецаткоатль - владыка снов!

- Он превращает слезы в ослепительный оникс!

- Он завораживает капли крови в рубины!

- Он в россыпях самоцветов купает пламенные тела!

- Лейте слезы и брызгами - кровь!

Так вопили мои чванливые подруги, подлые завистницы и ревнивицы, лишь для вида утешая меня. Я хорошо знала, почему спешат спровадить меня к дохлым богам.

- Отец, неужели нет жалости в твоем сердце к дочери, не познавшей первой брачной ночи?

Несокрушимый грубо скинул с плеч мои ладони:

- Мы скрываем красоту дев от выбора жестокого бога. Но великолепие твоего совершеннолетия заметили жрецы Святой Чистоты.

- Мама, что же ты молчишь?!

Мать ободряюще кивнула и как-то странно посмотрела на меня...

Или мне показалось?

Храбрый Лис с томагавком в руке выскочил из толпы и прикрыл меня собой.

- Злой навет невыносимее жажды. Я не отдам ее! - заявил он, прикрывая взмахами несчастную возлюбленную.

Жрец подал знак глазами, и на юношу бросились воины. Схватка не состоялась. Храброму Лису в одно мгновение вывернули руки, отобрали оружие, напинали по ребрам, связали и бросили у входа, как поверженную тушу каймана.

- Этот воин тоже там был! - Ухо Пса хищно заглянул в лицо юнца. - Да, он был, но не остановил надругательство над святыней! Более того, он прелюбодействовал в неподобающем месте!

Старший жрец хищно разглядывал тело юноши, который извивался в путах и кричал:

- Не смей, мерзавец, прикасаться к моей невесте! Я вызову тебя на скалу состязаний!

- Ты никто. Ты потерял привилегии, - прошептал старший Жрец вполголоса, но каждый услышал угрозу. - Разве твоя грязная плоть не коснулась ни единой капли Святой Чистоты? Разве ты не должен был остановить неразумную деву? Почему бы тебе не пойти по дороге мертвых вместе с ней? Ты сделал ее женой не по заветам предков.

- Я не тронул пояса невинности! Синевласая Лань так же чиста, как святой источник!

- О, непоруганная святыня! Наши дети не виноваты! - воскликнула мать, пристально глядя в глаза вождя.

Стало очень тихо. Жена вождя была единственной женщиной в племени, которой дозволялось прерывать спор мужчин.

- Если юноша не воспользовался и не нарушил табу, то источник девственно чист. К тому же юноша может искупить вину избранницы! - продолжила она, обводя ряды воинов нежным взглядом. - Народ чтит законы предков. Они гласят, что лучший воин получит любую деву на выбор. Дайте Храброму Лису шанс стать героем.

- О, мудрая, она спасла свое дитя, - прослезились женщины.

Вздох облегчения пронесся по толпе.

- Нет, - сказал жрец. - Поздно. Дева принадлежит Кецалькоатлю. Ни один юноша не сможет забрать его добычу.

- Юноша достаточно храбр, мы это знаем. Он сделает то, что не по силам богам.

- Ты богохульствуешь! Пернатому Змею подчинен этот мир!

- Принцесса, как бы не плакало твое сердце, прощаясь с дочерью, нет такого дела, которое не исполнил бы сам бог.

- Вот, как? - удивилась мать, гневно сверкнув глазами.- А мне казалось, что наши войны слишком затянулись. И не во власти богов вернуть мир племенам.

- Война племен закончена. Храброму Лису не с кем воевать.

- Как не с кем? - вождь ударил жезлом об пол.- Ты забыл о дикарях. Война с омельгонами бесконечна.

- Безмозглые дикари - добыча охотника, но не воина. Стрелы валят их, как безумных капибар. Не надо много ума, чтобы разогнать стадо.

- Лавина голодных племен перекатила через горы, осквернила Долину Гейзеров, дикари точат зубы, визжат и прыгают у костров, показывая дубинками на дым наших очагов.

Воины разжали хватку и Храбрый Лис, встав на колени, склонил голову перед Несокрушимым:

- Вырви мое сердце, вождь, но я сделаю, все, что смогу! Позволь умереть! Я воин. Мою кровь боги оценят дороже плоти неразумной девы.

- Пусть твою судьбу решит Старший Жрец. Он ближе к богам. Он искусен в общении с ними, - ответил вождь.

Жабий жрец с ненавистью глянул на Храброго Лиса и перья на маске задрожали от гнева. Он сказал:

- Дело будет трудное, непосильное для столь юной головы. Ты пойдешь за Перевал Жажды, разобьешь стойбище омельгонов, пленишь четырех женщин и четырех мужчин. Когда нанижешь их плоть на печать воссоединения, приведи к Дому Вождя не позднее восьмой десятины луны.

- Я сделаю это, клянусь! Я разобью стан дикарей! Мои братья помогут мне!

Двое отважных воинов встали рядом с ним. Их лица и плечи скрывала подсохшая красная глина, но никакая краска не затмит великолепие боевых шрамов.

На плечах Оцелота красовались следы от когтей ягуара, зверь напал со спины, но воин одержал победу и бросил драгоценную шкуру к ногам своей матери. А кривым надрезам на ребрах Поющего Кенара позавидовал бы даже Несокрушимый вождь. Эти раны ловкий охотник получил в неравном бою с пещерным медведем. Но такого украшения, как следы от зубов каймана, глубоко распоровшие бедро Храброго Лиса, никто никогда не удостоится. Потому что челюсть каймана - это смерть. Герои умеют ее укрощать.

Я помнила каждый шрам. Я обмывала их раны горячей кумарой, смешанной с молоком горных пчел, только я могла усмирить дыханьем рваную плоть и зашептать края ран, чтоб срослись, не успев выпустить последнее тепло.

"У тебя волшебные руки", - шептали воины с улыбкой, скрывая боль на дне горячих глаз.

Сейчас эти глаза были полны решимости. А души рвались в бой. Я знала, что друзья вернутся и спасут мою жизнь.

- Не плачь, сестра!

- Жди!

- Мы вернемся с победой.

Когда ветви над тайной тропой захлопнулись за ушедшими, вождь сказал:

- Будем ждать. Если богам угодно, души плененных омельгонов вознесутся к чертогам Пернатого Змея, и Синеглазая Лань будет освобождена..

- Пусть порадует богов мудрость Несокрушимого! - воскликнула мать.

Я бросилась в ее объятья. Рука матери ласково пробежала по моим спутанным волосам. Но суровый голос вождя продолжил вещать приговор:

- Это не все. Пока храбрость воинов не вернула честь нашему дому, я, вождь племени Солнечной долины, волею славных предков, лишаю тебя, Синевласая Лань, права называться дочерью вождя. С этого дня ты изгой и рабыня последнего среди нас.

- Рабыня, - горестно вздохнули женщины.

- Суров наш вождь, но справедлив.

Крученая Губа, несносный выродок (так жрец, бывало, сам называл дочь), скорчила ехидную рожу и прогарцевала с метлой, связанной из веток пинны.

- Рабыня? - ехидно усмехнулась она и сунула мне в руки грязную метлу. - Это - твое!

-3-


Женщины выкопали глиняные кувшины из-под корней раскидистого бука, спасающего деревню от северных ветров. Это была последняя вода. Сосуды пропахли мокрой землей, к прохладным бокам прицепилось множество жирных личинок. К лакомству устремились голенастые ребятишки. Ловкие руки отколупывали лакомство и с удовольствием отправляли в рот.

Матери глядели на довольные лица и гладили чад по лохматым головам: "Ешьте, детки, червячки жирные, смолистые, у мальчиков вырастут большие пипки, а у девочек длинные косы".

Малышка Лилия сунула мне в рот парочку червячков.

Обожаю не сразу их разжевывать, а медленно накручивать на язык длинные тельца, наполненные терпким ароматом горьких цветов. Пока червячки щекочут щеки, я знаю, что неописуемое наслаждение - впереди. Чем дольше малютки копошатся во рту, тем приятнее на вкус. Это из-за слез. Они плачут сладкими слезами от радости. Потому что их мелкие вертлявые души скоро примет безмерный желудок маленького Кецалькоатля. Спешите, милые, к ненаглядному богу. Мои крепкие зубы помогут вам.

С Маленькой Лилией мы неразлучные ручейки. Золотая сестричка никогда не назовет меня рабыней. Она вырвала из моих рук унижение, скрученное из пинны, и бросила в костер. Крученая Губа так верещала, что даже сам Жабий жрец сбежал на болото, печально мотая головой.

"Именем Предков! Рабыня! Все слышали? - вопила она, врываясь в сонные дома. - Синевласая Лань больше не дочь вождя! А с рабыней - делай что хочешь! Поглядите на этих цыпочек! Сожгли мою метлу! Если Храбрый Лис не вернется, я первая брошу в преступницу камень! А Маленькой Лилии требуется особая порка!"

Я сидела в сторонке и думала. Ну-ну, только сестренку не задевай. Вспомнишь, кто учил меня с детства танцу Крученого Томагавка. Надеюсь, Крученая Губа не забыла, что моя дубинка - чемпион по раскалыванию тыкв?

Женщины, стряхнув с плеч хныкающих детей, ухватились за изогнутые края кувшинов и потащили их к дому вождя. На площади собрались старейшины, чтобы разделить воду.

Они медленно раскупорили узкие горлышки, и тягучие струи наполнили базальтовые чаши. Губы младенцев с жадностью впивались в млечные края и вытягивали влагу до последних капель со дна.

- А ты уходи! Рабыням не положено воду с нами пить! - завизжала Крученая Губа. - Разве тем, кто вызвал засуху, полагается хотя бы капля, отобранная от младенцев и матерей?

Отец со злостью отшвырнул мою чашу из-под ленивой струи. Сосуд взлетел дугой, ударился об жернов и осыпал осколками почву под ногами.

Громко захныкала Маленькая Лилия. Кусочек обсидиана задел по щеке, выступила кровь. Я обняла малышку, зализала ранку языком, приклеила сверху листочек иззы: "Не плачь, пустяки, царапинка скоро заживет".

Мой укоризненный взгляд взбесил Несокрушимого. На висках выступили скрученные вены, казалось, невидимая сова запустила когти в седую голову и пытается ее раздавить. Он сказал:

- Прочь, негодная дочь! Не проси воды! Не облизывай губы! Не умоляй глазами! Не получишь ни капли! Лучше б ты умерла при рождении! Лучше б не родилась на позор нашему роду! Несчастная, будь проклята! И я, породивший тебя, лишаю также себя и твою мать драгоценных капель, пока небо не простит нашу кровь за неслыханную дерзость!

- Как справедлив наш вождь, - кивали головами женщины, а малыши сразу прекратили плакать и ныть.

- Уверена, Старший жрец не отменит казнь, - ужалила взглядом Крученая Губа.


Я убежала в свой любимый уголок. О нем никто не знал. На южной стороне леса пышно сплелись кронами два шоколадных дерева. Темно-зеленые листья осыпались прахом под ногами, но ароматом цветов пропитались голые ветви и шершавая кора.

Я взобралась вверх по стволу и уселась в удобную развилку между ветвей. В прошлом году я здесь нашла брошенное гнездо. Какая-то большая птица сплела его из гибких ветвей и укрыла дно мягким зеленым пухом и лепестками орхидей.

Крупные птицы в наших краях давно перевелись. Никто не помнит этих красавцев. И только по обнаруженным перьям можно представить их великолепие.

В гнезде можно было калачиком свернуться на дне. Стволы качались и баюкали, густые ветви усмиряли зной. Ни один человек не догадался бы меня здесь искать.

Топай в ярости ногами, Жабий жрец! Проклинай мои косы, Крученая Губа! Заглядывай под циновки и кричи: "Рабыня сбежала! Я же говорила, к ноге надо было прицепить жернов! Рабы - есть рабы. Чем наша преступница лучше? Где теперь искать?"

Не вернусь! Я вытащила из-за пояса любимую трубку. Мамину. Из тайного сундучка. Я набила ее размятыми стручками маккао и с удовольствием затянулась горячим дымком.

Закрыла глаза... поперхнулась... О, маккоо, исцели сердце, усыпи навсегда... Разве я виновата? Люди глупы, но они еще больше глупеют, когда собираются в стаи.

Незаметно я заснула...

Погрузилась во тьму...

Мир вокруг меня или ад?


О, боже... Я все-таки вывалилась из гнезда, и Жабий Жрец, поймав летящее тело, схватил за плечи и развернул лицом к себе.

Чудовищные обвинения разорвали сердце.

- Глаза Кецалькоатля не позволят тебе скрыться. Пришла пора. Собирайся. Ты узнаешь, что делают с теми, кто нарушает табу. Не вырывайся. Смири гордость. На скале Виноватых Женщин мы останемся наедине, и ты познаешь тайны, обошедшие разум человека. Страдание - душа богов. Твой плач усладит сердце Пернатого Змея долгим блужданием по лабиринту боли.

Он связал мои руки и привел на скалу Виноватых Женщин.

Там не было костей, лишь ветер гонял между камней охапки волос, переплетенных сухими цветами и перьями. Длинные ленты выцвели на солнце и тянулись, трепеща, в небо, словно пытались улететь.

Палач сказал: "Когда Кецаткоатль прикоснется к твоей коже губами, ваши души сольются в едином порыве страстей".

"Что сделает со мной бог? Раздробит мои кости? Выклюет глаза? Или вырвет когтями сердце? А может быть высосет мозг? Я ненавижу его!"

"Я мастер музыки, которую любит Скала Виноватых Женщин. Захочу - размозжу хребет с одного раза - не успеешь крикнуть. Останется только страх в глазах, когда увидишь собственные кости..."

Жабий Жрец поднял топор, на острие которого красовалась точеное сердце кетсаля и сказал: "Бог - страдание. Накорми его страхом!"

Громко хрустнули позвонки, оборвался столб мозга. Умерли руки и ноги, пальцы впились в каменную пыль.

Хруст костей отделил боль от разума. Брызги крови жадно выпил песок.

Томагавк упал.

Зрачки отразили зрачки. Лицо жреца закрыло небо.

Мысли заговорили без слов:

"Ты не напугана. В глазах нет боли. Я жду".

"Обратной дороги нет - вот моя боль. Остального я не боюсь".

"Ты здесь ради слез".

"Добей!"

" Рано. Пернатый Змей молчит. Накорми бога".

"Чем?"

"Человеческий страх - сладчайшее яство".

"Я отравлю его насмерть!"

"Нам нужен Дождь. Моли об нем. Кричи. Страдай!"

Жабий Жрец повесил томагавк на пояс, с лезвия скатилась тяжелая струя. Тень синих перьев скользнула по бесчувственному телу, даруя прохладу высохшим губам.

"Что сделал ты со мной?" -

"То, что никто не посмел!"

Жрец наклонился к лицу, гниль языка облизала соль со щек и лба.

"Я жаждал ввести тебя в дом женой " -

"Не тронь!"

Мерзкие пальцы поползли по груди, сорвали пояс, коснулись бедер, - и только черный вопль, расколовший небо, смел грязную тень прочь, обратив ее крестиком улетающего грифа над головой.

Я осталась одна.

Зрачки глядели на солнце, и огонь оплавлял дно глаз. Ослепнуть - лучшая награда перед встречей с жестоким богом.

Он должен прийти. Он не спешил.

Я высыхала от жажды, как змея на колючках кактуса.

Я ждала час, два, солнце скрылось за скалой Виноватых Женщин, а мой ужас не появлялся.

Тени острых вершин удлинились и заслонили раскаленное тело от пекла. Юркая ящерка промелькнула и скрылась в камнях, гриф снизил круги, и тень крыльев освежила лицо.

Кто-то задел мои веки - я открыла глаза.

Маленькая игуана испуганно отпрянула от лица. Чешуйки на боках блеснули ослепительным изумрудом.

Я вспомнила эту маленькую ящерицу.

Храбрый Лис ловил малюток голыми руками и насаживал на острые ветки. Ящерки медленно коптились в дыме костра, их сок стекал на угли. Юноша запрокидывал лицо, слизывая летящие капли масла. Желваки перекашивали его лицо, когда охотник с громким хрустом вгрызался в вяленые хвосты:

- Мое тело станет таким же выносливым, живучим и ловким, как тело игуаны, - хвалился он. - Эту, самую жирную, я приготовлю для тебя.

Вытащив добычу из мешка, он удивился:

"Погляди. У этой игуаны синие глаза".-

"Отпусти ее. У мамы такие глаза. У нас одна кровь" -

"Смеешься! Человек не родня игуанам!" -

"А вот и родня!" - я вытряхнула мешок, и стайка пленниц скрылась в камнях.

"Это глупо, - сказал Храбрый Лис.- Их поймают другие мальчишки". -

"Не поймают. Игуаны умные. Им хватит одного урока, чтобы впредь узнавать тебя издалека".


Маленькая игуана снова коснулась лба.

Пусть бы она вонзила зубы в глаза, пусть бы прокусила жилы. Я устала умирать. Тело покрылось волдырями. Солнечные лучи прожарили его до костей. Острые грани песчинок сверкали, как маленькие томагавки, и были острее алмаза, ярче золы из костра.


Я приоткрыла веки.

Игуана была не одна. На плечах и груди сидела уже целая стайка и, не мигая, наблюдала за мной.

Если игуана замирает на месте - она боится. Мелкие ящерки опасаются любого шороха, страшатся собственной тени. Шевельнусь - и малютки вмиг превратятся в высохшие корешки. А некоторые умеют становиться прозрачными, как кусок хрусталя.


Я открыла глаза.

Игуана приблизилась и превратилась в дракона. Ее спина закрыла горизонт, в каждой чешуйке отразились мои глаза. Ресницы дрожали, на губы налипли раскаленные песчинки. Мы встретились взглядом.

Игуана сидела так близко, что ухо уловило скрежет каждой чешуйки. Зеркальные пластинки скрипели, задевая друг друга. Зубчатый хребет закрыл очертания гор. Быстрый раздвоенный язычок показался из пасти и коснулся моих зрачков.

Она уже не боялась, нет.

Это могло означать лишь одно.

Я умерла.


... Я проснулась.


-4-

Храбрый Лис вернулся к вечеру второго дня.

Процессия сопровождалась стонами и воем связанных пленников.

Они сбились в кучу. Распухшие языки женщин были нанизаны на окровавленный жгут и до корней вывалились, на радость мухам и пиявкам. Пленницы мычали, взывая к милости богов, махали руками, указывая на небо, а взгляды жалобно скользили по лицам собравшихся воинов.

Половые члены мужчин тоже были связаны общим узлом. По ногам струилась кровь. Омельгоны шли осторожным шагом, страшась споткнуться. По сбитым в лохмотья ступням было видно, что путь лежал не по проторенной дороге, а напрямик, по лезвиям скал и зарослям кактуса.

Мои глаза не нашли в толпе Рычащего Оцеола и Веселого Кенара.

- Они погибли! - кто-то крикнул, и к небу взвился плач матерей.

- О, сыновья! Слишком рано вы покинули подруг!

- Столько лет упивались глаза вашей статью, а сердца ликовали от гордости за ширину ваших плеч!

- Ихбольшенеееееет!!! - полетело печальное эхо в провалы сердец.

Вождь поднял руку, требуя тишины:

- Храбрый Лис выполнил клятву. Он привел женщин и мужчин племени омельгонов.

Жабий Жрец качнул перьями над головой:

- Да, он привел. Но где остальные храбрецы?

- Вас было трое, - взгляд вождя не предвещал доброго.

- Оцелот и Веселый Кенар никогда не узнают, что такое старость, - сказал Храбрый Лис.

Он посыпал голову пеплом костра и склонил голову перед вождем, передавая на вечное хранение боевые топоры погибших товарищей.

- Почему ты не погиб?

- Людоедов было три сотни, не меньше. Мы бились насмерть, очистили половину стойбища, но вдруг позади нас из невидимых нор начали вылезать свежие силы. Омельгоны лезли, как крысы, и окружили голодной стаей. Мы отступили и запалили смолу, смешанную с известняком. Ослепительные искры осветили небо. Но омельгоны не испугались. Они не знали, что факелы несут им смерть. Их не остановил страх, они навалились толпой, и тогда прозвучал взрыв. Комья земли, вывороченные челюсти и ребра взлетели над землей. Но братья тоже погибли.

Воину не пристало показывать слез, их не было в глазах Храброго Лиса. Но соплеменники с надеждой вглядывались в его лицо. Слезы мужчин способны сотворить чудо. Они заставят плакать даже попугаев, вечно хохочущих с ветвей. И могут умилостивить богов. Плач мужчины - большая редкость в этом мире. Плачь, храбрый воин! Братья твои убиты, отцы скорбят, матери шлют проклятия богам, а подруги воют в подушки.

Не сдерживай слез - горе твое неподдельно.

Но ни одна слеза не смыла глину со щек Храброго Лиса. Лишь побелели сжатые губы и посинели костяшки пальцев на древке топора. Воин выбрал дорогу мести.

Храбрый Лис бросил к ногам Жабьего Жреца связку окровавленных скальпов. Женщины, цокая языками, подхватили трофеи и утащили на задний двор, чтоб изготовить украшения к празднику. Надо было до рассвета задубить их в моче и просушить на ветру.

Вождь сказал:

- Не хочется знать, что ждет плененных омельгонов. Дело чести - погибнуть на алтаре Кецалькоатля. Ему без разницы, чью боевую маску разместить над чертогами вечной вражды. Пусть это будут враги. Даже мыши и кроты разбегаются в панике, когда на тропу войны выходят голодные исчадья ада. Даже черви спешно уползают с пути. С каждым годом все труднее изгонять чужаков из лесов. Сегодня мы уступим злобным тварям честь первыми покинуть бренный мир.

С этими словами Несокрушимый, ссутулив могучие плечи, скрылся в комнате воинов скорбеть по героям.

Храбрый Лис горячим взглядом нашел меня в толпе. Я поспешила на зов. Он выполнил условие жреца. Привел пленников и откупил мое тело от немилосердного заклания.


Пленники рухнули на колени, рваные раны открылись, веревка набрякла и провисла дугой. Женщины мычали. Мужчины молчали.

Откуда пришли эти люди в наш край? Что ищут дикие племена среди беспощадных томагавков и стрел? Почему не уходят? Волна чуждой крови ползет, путает даты, обычаи, имена. Нет конца проклятым войнам. И нет конца женскому плачу.

Я вгляделась в опухшие лица. В глазах ничего человеческого. Что сделали бы омельгоны со мной, будь я на их месте? Известно что. Полакомились бы сердцем, зажаренным на палке. А может быть, вставив тростинку в нос, высосали мозг. Говорят, их младенцы играют вырванными глазами, они для них вроде сосок. Вцепятся деснами - и не орут.

Все знают, что омельгоны рождаются с хвостами, которые отпадают, как молочные зубы.

А люди ли они? Скатились беспечной лавиной со снежных стороны Древа Мира, приползли с холодных гор, показали дорогу смерти.

Низкие лбы, жесткие, как шерсть, волосы, скользкие глаза. Никогда не разберешь, что в них: радость или печаль. Тела омельгонов с виду малы и хрупки, но сами они выносливы и всеядны, как трупные осы.

Омельгоны все на одно лицо, один к одному, как близнецы. Это значит не любят чужую кровь, не щадят похищенных женщин, брезгуют взять в жены. Мы для них только мясо. Ненавидят породу высоколобых, презирают кудрявые пышные волосы.

В нашем роду не сыщешь и пары одинаковых глаз. Серые у вождя, зеленые у Болтливой Попугаихи, карие у Старой Совы, черные у Хитрого Лиса. А волосы, то светлые, как дождь, то темные, как безлунная полночь. Но больше среди нашей породы рыжих.

Моя лучшая подруга Болтливая Попугаиха осчастливила деревню младенцем с огненно-рыжим хохолком на макушке. Был, говорят предок в нашем роду Рыжий Кайман. Так же назвали малыша.

Народ Солнечной Долины - котел кровей. В кого уродилась длинноногая чернокожая Чалая Лога? Черную сумасшедшую красоту невозможно описать словами. Корни рода сплетены, как тайны земли и неба.

Природа любит смешение кровей, когда два древних потока объединяют силу. Наши предки выбирали стройных, загорелых подруг, румяных, с пышными легкими волосами и большими, в полнеба глазами.

А подруги влюблялись в высоких и статных воинов, смелых, чтоб умел защитить, сильных, чтоб мог унести в густые заросли весенних трав.

Три воина Солнечной долины победили триста хилых низкорослых людоедов.

Война есть война. Чужаки пришли не с добром.


-5-

Музыка смерти невыносима. Женщины разбежались по домам. Дети издали швыряли в пленников камни.

Стоны терзали душу.

Лицо матери побледнело. Принцесса страшилась крови. Поговаривали, что подобная чувствительность, как порок, передается по наследству с парой необыкновенных глаз.

Глаза моей мамы стоит описать подробно. Они были синие, когда в них отражалось солнце, зеленые, когда глядела в огонь, они убивали, как лезвие ледяного обсидиана, когда дело касалось чести.

Говорят, необычный цвет глаз появляется в роду лишь тех племен, которые восемь поколений не видели войны. Род праздных мечтателей ищет в небе то, что остальные выгребают из земли.

Мать заметно отличалась от женщин нашего племени. Гордый профиль, высокий лоб, тонкие запястья выдавали благородное происхождение.

Когда отец впервые провел молодую жену по улицам, вся деревня сбежалась взглянуть на чудо. Женщины всплескивали руками и охали от удивления:

- Белоручка, запястья тоненькие, не для мотыги!

- Такими руками тесто не замесишь!

- Гляньте-ка: сколь нефритов на пальчиках у девчонки!

- Знать легкая работа им предстоит в доме вождя: показывать мужу на дверь, да прищелкивать в танце.

- Насмерть, глянь, кольца в пальцы вросли.

- Намучается с ней чемпион.

- А мы, как намучаемся, ой, девочки, намучаемся!

- И не говори. Хохлатая Цапля третий день воет в подушки, жениха потеряла.

Несокрушимый отвоевал синеглазую принцессу на смертельном поединке. На кон была поставлена жизнь восемнадцати соперников. Победитель получил красавицу, а тела побежденных соперников рабы за ноги уволокли по дороге мертвых.

За прекрасные синие глаза отец выпустил кишки самым свирепым бойцам, собравшихся на праздник Первого Грома со всех концов страны.

Легенды благоговеют перед отвагой юноши и называют его любимчиком богов, потому что одолел сомого Буйного Бизона. При одном лишь упоминании этого имени омельгоны сами себя связывали и послушно семенили к месту казни. К чему точить топоры и смолить доспехи, если в стране порядок? Но на арену выпрыгнул неизвестный юноша, крутанул в руке томагавк, ни разу не затупленный в бою, и отсек ноги Ужасу Долин.

А другой непобедимый воин? О Незримом Эхе слагались легенды. Неуловимый, быстрый, невидимый, как ветер, он недаром получил это имя. Ни один томагавк не украсил его лицо даже случайным шрамом. За стремительными движениями невидимки во время поединка невозможно было уследить. Он умел, растворившись бесследно, обратиться тенью и молниеносным ударом сзади снести голову соперника, доведя болельщиков до восторженного рева.

Отец с одного удара проломил череп любимчику толпы.

- Неужели юноша смог победить отряд опытных бойцов? - спросила я у матери.

- Несокрушимый в те годы был не так силен, как красив. От дивного горячего взгляда сошла с ума одна маленькая принцесса. У него была замечательная татуировка на спине. "Игуана, побеждающая змею". Редкий узор. Игуаны и змеи - вечные враги. Их войны длятся с сотворения мира. Змеи, конечно, ядовиты, коварны подлостью яда... Но игуаны - благородные существа. Благодаря их доблести жив до сих пор человек, а также попугаи, кетсали, колибри, даже кайманы в затхлом болоте.

Когда мать вспоминает о ящерицах, лучше не перебивать. Она о них знает тысячи мифов и сказаний. Но в этот раз ей пришлось ответить на другой вопрос:

- Хватит об игуанах. Расскажи об отце. Ты сказала: "Победитель был не так силен, как красив"?

- Ответ достойный женских тайн. Да. Победила любовь девчонки, а не мужская доблесть. Мне ли не знать, насколько славен был юноша в бою! Но тайна умрет со мной.

Тайна умрет и со мной. Однажды тяжелый томагавк Несокрушимого неуклюже вывалился к моим ногам. Я легко одолела отца после того, как он выхлебал чашу тыквенного хмеля. Несокрушимый долго хохотал: "Победила дочь, победила! Вырастил воина! Не сына, конечно, всего лишь женскую подвязку, но глаза, вижу, горят в бою. Узнаю жестокое лицо. Мать..."

Хорош вождь... Восемнадцать храбрейших воинов, гордость страны грохнул за необыкновенные глаза. Оголил границы, впустил омельгонов в страну. Разве не за что было воевать?

Прошло столько лет, и тайна загадочной победы начала постепенно раскрываться. Это была история еще одной женской уловки, которая позволила бесправному существу, выставленному на турнире в виде приза, обмануть бесправные законы.

Ум женщины перехитрил приговор судьбы. Она сама выбрала мужа.

Об этом мать иногда проговаривалась отцу. В запале ссор слышались беспощадные слова, доводившие Несокрушимого до бешенства. Он хватался за томагавк и долго скакал вокруг очага за непричесанной дрянью, а потом превращался в груду соплей и надолго погружался в тишину.

- Я честно сражался! - иногда бесновался вождь. - Я победитель! Я отрубил ноги Бизону! Вышиб мозги Незримому! Оторвал руку Подводному Камню! Напинал по яйцам Глыбе-Кайману. Великим воинам я раздробил хребты! Кровавые гейзеры вознес до небес! И разве не помнишь, негодная, что сделал я с Монстром из Карибу? Он долго не подыхал, но я обмотал вокруг шеи его же выпавшие кишки и затянул смертельным узлом. Мне рукоплескали жрецы и вожди. Со мной отпраздновал победу Вождь Всех Племен. Он повесил на шею мне ванильный венок и тебя, проклятую, в придачу. Я стал Несокрушимым. Разве не так все было?

- Так... Да не так!

- Сомневаешься?! Или размечталась о Карибском Монстре? - кипятился отец.

- Припомни... Ничего не показалось тебе странным в тот день? Самые отважные, ловкие и сильные воины схватились друг с другом за лучшую из жен. Нескромно напоминать, что это была я.

- Ты? Это была ты? А я до сих пор понять: не могу, за какое укуренное чучело я спровадил восемнадцать бойцов в нужник Кецалькоатля! Ради маленького кусачего оцеола, который коготками впивается в сердце? Ради лохматого чудовища, я хуже подлого омельгона оборвал жизни храбрейших мужей и оголил границы! Я сам себя казню!

- Не вини себя. Не ты огласил приговор судьбы. Нет, не мужчина, не воин сражался за синеглазую принцессу.

- Не я? Или это не я Несокрушимый?!

- "Несокрушимый?" А мы как - будто не знаем, с каких пор это пошло? ...Но скажу тебе, что не доблестный воин избрал коготки оцеола, а скромная девчонка, восседавшая под пологом Синей Звезды, выбрала из девятнадцати воинов самую удобную для своей спальни циновку.

- Я победитель! Я! - кричал в беспамятстве отец. - Я всех раскидал! Я выпустил кишки. Я прыгал на животах!

- Лишь после того, как дева выбрала, воин победил.

- Лжешь, сочинительница сказок! Докажи правдивость змеиных слов!

- Дорогой, не вспомнишь ли ты мгновения, когда каждому из твоих соперников милостиво подавалась чаша в виде разинутой пасти дракона с ароматным нектаром для бодрости? Помнишь, как благоухал напиток в кругу аметистовых зубьев? Как загадочно горели рубиновые глаза? Но твоих губ края обольстительной чаши не коснулись. Тебе не пришлось вкусить угощения. Глупый юноша воспринял, как обиду, задрожал от ярости и поклялся проколоть початок несчастному рабу, если тот не доставит угощения, но поцелуй дракона не коснулся дерзких уст. Желанная чаша каждый раз проплывала мимо и мимо, утоляя жажду лишь распаренных битвой соперников.

- Что было в той чаше? Отрава?

- Всего три капли млечного сока вилли-пуи, те самые, что приятно утяжеляют веки после долгой охоты.

- Докажи! Слова - лишь эхо, сорванное с болтливого языка!

- Посмотри сюда. Ты узнаешь этот сосуд? Ты узнаешь беспощадные зубы на кромке? Ты догадался, почему избегал тебя раб с напитком в руках?

- Ты отравила восемнадцать воинов?

- Нет, я только уравняла силы.

- Проклятье! Ты лишила меня чести.

- Честью было вступить в неравный поединок за любовь.

- Убью тебя, убийца!

Топор отца взлетел, как раненная птица, подрезая стены и круша посуду.

Но мать успела спрятать замечательную чашу.

..Если два спорщика вдруг погружаются в глубокое молчание, значит исход сражения предрешен как всегда в пользу самого сильного.

Но не отважный вождь с тяжелым топором в руке, не жрец- заклинатель змей и жаб, - а моя мать всегда была тайным вождем и жрецом. Ее ослепительной красотой гордились и женщины, и дети, ее умом хвастались перед соседними племенами. Ее уважали, почитали и страшились.

Только женщина может выжать мужчину до последней капли и выбросить, как мокрую тряпку.

Столько лет прошло, а до сих пор не докопаться до тайны. Являлось ли утешением для чести Несокрушимого то, что лучшей в мире женщине приглянулась его замечательная татуировка, широкие плечи, а может, (о, тщеславная догадка!) доблестный ум?


Самым сильным на арене в тот день был Монстр из Карибу. Великан с острыми клыками, зверь, обросший с ног до головы густой шерстью. При виде хищного оскала у принцессы едва не выпрыгнул желудок. Ее стошнило. Она забилась в истерике:

"Отец, монстр, который победит, отвратителен. Позволь я выберу мужа сама".

"О чем ты говоришь? Славное предстоит сражение. Оно украсит летопись страны. Твои глаза свели с ума лучших воинов страны. Гордись. Тебя жаждет плеяда героев. Буйный Бизон, Незримое Эхо, Кабанья Голова! И даже Удар Бобра! А это кто, вон тот, юный, почти без усов, грудь колесом? Смельчак, какой смельчак! Ставлю сто к одному, что разлетевшиеся мозги из его глупой головы ознаменует начало сражения. Эй, жрецы, книгу мне подайте и палочку для письма!"

Маленькая девочка с печальными глазами решила принять участие в кровопролитии. Свобода - это ярость. Умереть легко. Девичья рука потянулась к томагавку.

"Не горюй, принцесса, - шепнула рабыня Верная Смоль.- Не мужчины побеждают на поединках, а женщины. Твоя мать прислала чашу дракона из женских покоев. Покажи взглядом, какой жених по душе..."


Когда принцесса курит, ее душа воссоединяется с туманом воспоминаний.

Я еле успела выдернуть слюнявый чубук из плотно сжатых зубов.

- Перекурила, дадада...

Она медленно открыла глаза... Они стального холодного цвета.

Снова я окликнула ее с полпути в прекрасную страну.


-6-

Плененные омельгонки не прекращали голосить.

Крики, стоны и жалобная мольба распугали игрунков на ветках тиса.

Оранжевые ары, зеленые канарейки и туканы примолкли, тараща печальные глаза из ветвей.

Мать кивнула издали, жестом давая понять, что голова разрывается на части.

- Эй, храбрецы! Сделайте что-нибудь, заткните пленникам рты, - крикнула она охранникам.

Но удары палок только оживили душераздирающие вопли.

Я вытащила из-за пояса трубку с которой никогда не расставалась, потому что на нее с утра до вечера охотилась Маленькая Лилия. По малости лет она не знала меры удовольствию и укурилась однажды до кровавой рвоты. Мать схватила деревянную скалку и целый день гонялась по долине за моими несчастными ягодицами, пока без всякой жалости не раскрасила их в нелепый лиловый цвет. Помня о резвости ее ног, я пришила специальную петельку к курительному ремешку и могла пользоваться привилегией в любое время и за любым кустом.

Чего только не хранилось у меня за пояском! Каждая травка требует отдельного мешочка. В том, который расшит пластиночками нефрита, я берегла редкую пряную уй-люмбу, не позволяющую женщинам возненавидеть участь слабого пола при родах. В мешочке с вышитым золотыми нитками игрунком, я хранила растертые колючки змеиного кактуса. Стоит только посыпать порошком углы вигвама, - ни одна крыса не залезет в жилье. Маккао я хранила в синем мешочке, окантованном перламутром по краям. Мой маккао был всегда отменного качества. Я прятала его не в потных циновках, как делает мать, а в сухом дупле старого шоколадного дерева. Поэтому трава благоухала и сводила с ума даже без дыма.

Я набила трубку семенами, до упора утрамбовала ногтем, добавила щепотку сухого сока терпингоры. Пламя костра с радостью лизнуло веточку тиса, а с нее синий язычок вполз в трубку, и горький дым защекотал в носу, резанул по глазам. Хорошенько раскурив трубку, я присела на корточки перед пленниками.

Мужчины недоверчиво, переглянулись. Слизни глаз забегали в щелочках век. Я протянула трубку. Они догадались, что я ангел, присосались к горькому дыму, торопливо кашляя и сплевывая из разбитых ртов.

Лиловые языки женщин распухли и кляпом заткнули глотки. Ноздри жадно ловили дым, губы дергались в плаче, стоны истязали тишину. Тела извивались в путах, пытаясь хотя бы глазами присосаться к дурману.

Сон трав успокоил раны. Пленники закрыли глаза и забылись.

Теперь моя совесть была чиста. Я отблагодарила врагов. За что? За трусость и слабость, за неумение драться, которое не позволило им победить. Дрогнули руки, задрожали колени, страхом затмились глаза, и мой ненаглядный Храбрый Лис вернулся живой и невредимый.


Появился Старший жрец и Несокрушимый вождь. Они успели вырядиться в праздничные одежды.

Мокасины, украшенные серебряными колокольчиками, утраивали звучание шагов. Разноцветные перья кетсаля и белого орлана торжественно кланялись при ходьбе.

В детстве я обожала щекотать лицо жестким растрепанным опереньем на маске отца. Но трогать руками перья не разрешалось. Табу. Если надо - бери томагавк, веревку, и добывай, где хочешь.

Кетсаля давно не стало в наших краях. Голодные кочевники не задумывались о завтрашнем дне. Драгоценные гнезда втоптали в землю, а яйца выпили, усеяв землю скорлупой. Остались одни попугаи да сороки. Перья белого орлана тоже редкость. Последнее землетрясение обрушило скалы с восточной стороны восхода, превратив Орлиные Скалы в недосягаемую мечту охотников.


Однажды перья с головы Жабьего Жреца разлетелись в разные стороны.

В любом другом племени это могло означать лишь одно: пора жрецу на покой. Лети, как твой убор на все четыре стороны.

Но Жабий Жрец воздел крючковатые пальцы к небу, прислушался к треску попугаев и провозгласил:

- Радуйтесь! Кецаткоатль озорным расположением духа благословил наш праздник и Старшего жреца.

А пушинки священного одеяния кружились, как листья, падали под ноги, шевелились под жерновами, застревали в изгородях и в валунах. Еще долго женщины и дети благодарили ураган за подарки.

Надо сказать, что лазурное перышко кетсаля можно обменять на добротное каноэ или сотню рабов. Но так как русла рек высохли, а рабов кормить было нечем, из перьев женщины смастерили чудодейственные талисманы. Амулеты повесили на шеи детям и старухам, а кое-кто выменял пушинки на крокодилью броню и тяжелые боевые топоры.

Жабьему Жрецу изготовили новое оперение. Не из хвостов благородного кетсаля, разумеется. Траурный цвет вороньих перьев жертвенному плясуну пришелся как раз по душе.

Кто сказал, что черные перья мрачные? Они очень красивые. В утренних лучах чешуйки отливают всеми цветами радуги. Если повернуть перо строго по лучу - в нем отразится сизый мрак пещер и отблески далеких водопадов. Каждое перо наполнено драгоценным синим сиянием, который можно уловить лишь в глазах матери или в вечернем небе, сразу после грозы.

Ворон ловили для Жабьего Жреца все дети.

Эти птицы неприхотливые, умные, но слишком разговорчивые, и, когда переругиваются с сородичами, не замечают, что дохлую мышь на веревочке, кто-то специально измазал смолой.

За каждую пойманную птицу жрец нежно трепал по щеке рукой. Я еще тогда заметила, что от нее не слишком приятно пахло... И даже: фуфуфу... Но перья дети продолжали добывать, пока эти красавцы не улетели в другие края.


- Почему смертники спят? - завопил Жабий Жрец, тыкая жезлом в живот крайнего омельгона.

Тот нехотя открыл глаза, и снова заснул.

- Кто отравил пленников? - спросил Несокрушимый вождь, оглянув толпу.

Брови нахмурились, сухой взгляд остановился и выжег в моем сердце пепельную дыру.

- Ты усыпила их?

Хотелось крикнуть: "Усыпила-усыпила, дадада! Что сделаешь ты со мной? Золотая чаша с драконом помнит позорную историю. Она хранится далеко от твоей ярости, так далеко, что многие поколения будут смеяться, слушая сказки о синеглазой принцессе, которая в мужья выбрала красавца, а не силача, дадада, наш Несокрушимый Вождь!"

Но я вежливо ответила по-другому, и только мать поняла бы, что мое почтение - всего лишь насмешка:

- Я сделала это ради твоего блага, отец, чтоб еще больше унизить врага перед вознесением к богам и доказать, что наш древний род воспитан в чувствах более возвышенных, чем орда пришельцев.

Но договорить я не успела. Пленники-мужчины, воспользовавшись перебранкой, вдруг разом вскочили и припустили прочь.

Это было зрелище, достойное любого праздника. Омельгоны бежали не дружно, метались в разные стороны, и кровь хлестала над ними фонтаном, щедро благословляя стебли умирающего маиса.

А народ стоял и любовался на зрелище. Сначала веревка оторвала член среднего, и он, пробежав десять шагов, рухнул лицом в пыль, вслед за ним упал второй. Жалкий початок одиноко повис между двумя скачущими пленниками. Вдруг один из них запнулся на борозде и упал, но его товарищ не притормозил, нет, он схватился за конец веревки и вырвал ее вместе с мужским достоянием сородича. Этот победитель, подхватив путы с остатками плоти погибших товарищей, скрылся за скалой.

Ни один воин не двинулся с места, чтобы догнать и прикончить беглеца. К чему вмешиваться в зрелище, достойное забав Кецалькоатля? Планы бога вне разума людей. Пусть бежит, ползет, скачет в ужасе по скалам.

Взор бога вдоволь насладился зрелищем. Возможно, трусливое бегство с кровавым подарком в руках и было главным замыслом великого шутника, который собственноручно выбирает нитки судеб из запутанного клубка грядущего.

- Ты на кого поставил? - спросил Ухо Пса.

- Мой был третьим, - ответил Глаз Кондора.


-7-

Жабий Жрец воздел руки к хрустальным чертогам:

- Великий Кецалькоатль принял половину жертвенного подарка! Возблагодарим же пристальное внимание всевышнего к скромному дару! Продолжим Праздник вознесения дикарей в обитель мудрейших богов! Пусть не побрезгует, о, Владыка мира, принять сей дар в Храме Уснувших Надежд!

Опять Жабий жрец нашел что сказать, хотя каждый понял: "Великий Кетсаткоатль не пожелал принять дар из поганых рук ".

Воины отправились собирать разбросанные по кукурузному полю останки беглецов. Они грузили мертвые тела на волокуши. Любопытная толпа детей с гиканьем встретила процессию на окраине деревни. Они разглядывали униженные тела взрослых мужчин, и это не добавляло радости нежным и чутким сердцам.

Омельгонов бросили в ноги смертниц, и они протяжно завыли, вперив отекшие глазницы в небо.

Похоже, они тоже верят в то, что в хрустальном замке на золотых подушках их поджидает Кетсаткоатль. Омельгоны зовут его Оякулла и не разрешают рисовать лицо. Однажды мы заметили, что они, подлые, соскребают наши рисунки, намалеванные на мегалитах в развалинах старого храма.

Мы со стайкой пацанов однажды устроили соревнование. Мой нарисованный Кецалькоатль получился живее и красочнее остальных. Мама добавила в краску немного сока гевейи, и рисунки никак не могут смыть дожди.

Даже когда я умру, нарисованные боги будут весело плясать на развалинах старого храма.


Жрец снова зазвенел бубенцами.

- Пора, дети мои! - сказал он. - Сплотимся и взойдем к храму. Отнесем тела недостойных омельгонов и пожертвуем богам плоть их жен. Кецалькоатль, владыка душ, отблагодарит за дары. Дарственной кровью смоем с памяти неба грязный проступок наших дев, и светлый дождь оросит кукурузные стебли, напитает животы младенцев, даст добро на удачную охоту и размножение во славу великого Кецалькоатля!

- Кецалькоатля!!! - откликнулись хором воины.

- Возложим жертву на алтарь, воскурим дымы, и сердце нашего бога смягчится, засуха отступит от полей. Божественное дыхание пригонит тяжелые тучи, наполнит кувшины влагой, а леса многоплодной дичью.

Вороньи перья на голове качнулись от ветра. Жрец придержал их руками.

- Пора! - продолжил он. - Небеса торопят, боги ждут!

- Воины последуют за нами в Храм Спящих Надежд,- приказал Несокрушимый.- Там продолжим праздник. А женщины и дети останутся дома.

- Если воины уйдут, кто будет охранять деревню? Не должны ли жены во время праздника стоять рядом с мужьями, а дети сидеть на широких плечах? - спросила мать, вечная заступница женской половины племени.

- Женщины к жертвенникам не допускаются, - сказал жрец, поднимая руку. - Пойдут лишь воины, а неполовозрелые мальчики останутся дожидаться нашего возвращения.

- Никогда вожди не оставляли жен во время праздников. Все должны идти в храм Надежд! Это редкая красивая церемония! Она проводится лишь раз в двадцать лет.

- Жажда неба не велит потакать прихотям женщин. Тяжкий грех, содеянный преступницами, до сих пор не смыт. Наказание продолжается. Женщины останутся без праздника, так как веселье после проступка не допустимо по законам Кецалькоатля, - сказал Жабий Жрец.

- Пора! - вождь обвел суровым взглядом строй воинов, перья на маске качнулись.

Жрец дернул за веревку, приросшую к языкам пленниц, они завыли, рой вспугнутых мух взвился над дурнопахнущими телами.

- Поторопитесь, воины, иначе насекомые раньше богов полакомятся нашими дарами.

- Откуда столько мух? Такие в наших краях не водятся.

Встревоженные насекомые выползали из ран пленниц. Но больше всего их вывалилось из глоток. Омельгонки откашливались кровососами, и они тут же взмывали в небо. Черная туча, как густой дым, нависла с гудением над толпой. Жужжание заглушило звон бубенцов.

- Их целая туча! Но мухи вылезли не из пленниц. Они прилетели следом за ними.

- Дети, всем по домам!

Мухи впивались и кусались

Жрец топал ногами, звенел бубенцами, скакал кругами, при этом бешено отбивался от кусачих тварей. Торжественный обряд превратился в танец машущих рук. Если учесть, что кулаки воинов при этом сжимали тяжелые томагавки, можно было назвать этот танец Пляской Воинов Отрезающих Друг Другу Носы.

Томагавк Храброго Лиса задел плечо Уха Пса. Воины сцепились, посыпались искры из-под скрещенных топоров.

Все пошло не по плану.

Жрец гневно оглядел толпу и закатил глаза, что-то бормоча. Его щека дернулась от тика, горло свела судорога, он присел, крутанулся на месте и, резко ухнув, ударил жезлом по ноге омельгонки.

Несчастная схватилась за сломанную кость, совершенно позабыв о веревке в языке, кровь заполнила горло. Пленница, захлебнулась, посинела, прикушенный язык перекрыл дыхание.

Жрец ударом кинжала отсек язык, и он повис как на струне между другими пленницами. Они сразу прекратили вой.

Освобожденная от веревки пленница приоткрыла склеенные гноем глаза, судорожно вздохнула, поднялась, расправила затекшие ноги и бросилась бежать.

Но Крученая Губа ловко подставила подножку, и беглянка свалилась прямо под звенящие мокасины Жабьего Жреца.

Он пришил ее с одного удара по голове.

О!

Мозги разлетелись в разные стороны!

Я провела пальцами по щекам...

Только не это!!!

На руках остались жирные кровавые сгустки.


-8-

Я всегда ненавидела жреца. Люто ненавидела чудовище. Да. Даже в детстве... Это я подрезала нитки в его торжественном уборе, чтобы перья кетсаля навсегда унес ветер. Да.

Ненависть мудрее нас. Она подсказывает имя будущего палача.

Ненавижу приторные глазки и потные пальцы, которые он каждый раз при случае пытался всунуть под поясок. Была ли в жертвенных проверках особая необходимость? Он даже матерям запретил рассказывать о таинственных ритуалах с девочками.

"Не больно, - шептал он, плюнув на палец,- Я должен убедиться, что ты хорошая девочка, и не позволяешь каждому мальчику... Закрой глазки... И не шуми. Ты красивая девочка... Бог пошлет тебе много детей... Через три дня снова приходи на проверку... Ты же не сорока, которых не любит Кецалькоатль... "

И Маленькая Лилия ненавидит жреца... Я же видела, как она, ласкаясь для вида, насморкала в пушистые перья.

И еще я знаю, почему Жабий Жрец запретил праздник Священного Гриба Курандеро.

Как только Несокрушимый вождь привез принцессу в деревню, она удивилась:

- Милый, почему ваше племя не празднует Дара Говорения? В этот день все тайны выплывают наружу. Не только мелкие грешки жен и мужей, но и большие преступления можно раскрыть над чашей Священного Курандеро. Дар Говорения поведает, кто обретет мужа или жену в этом году, кто изменил семье, кто скрывает от племени щедрые тропы и даже, кто скоро умрет.

- О, нет! Только не грибы! - воскликнул вождь, - Мы недавно потеряли восемь славных воинов. Они, а с ними пять юных дев, до сих пор блуждают в долинах грез. Наелись в прошлом году без меры - и несчастные матери не могут их разбудить.

Жабий Жрец, вперив в принцессу набрякшие от бессонницы глаза, изрек:

- Праздник сей, грибной, безвременно унес молодых и сильных воинов в чертоги Пернатого Змея. Его отменили во благо щедрой Богини Плодородия.

Жрец был мудр в делах врачевания. Но сравниться с моей матерью ни за что бы не смог. Она сказала:

- О, жрец, позволь, научу правильно употреблять пульке из каменных грибов. Очевидно, доблестные воины заблудились в долине снов по причине недостающего компонента.

Пока мать готовила пульке, жрец старался подсмотреть за процессом, то жену Хохлатую Цаплю подсылал с пустой болтовней, то мяч Крученой Губы как-то странно залетал десять раз прямо в раскаленный очаг.

Но мать секретами зря ни с кем не делилась. А в деревне шептались и ужасались:

- Жена вождя слишком юна, чтобы спорить со Старшим жрецом!

- Поучать Жабьего жреца? Берегись, Синевзорая!

- А вдруг у девчонки получится, и заснувшие воины проснутся?

- В большом городе лечат не так, как в нашем лесу.

- Спящих там точно нет.

И что же это был за компонент? Быть может толченые яйца колибри? Или членики дурманного зонтика? Нет, и нет. Грибы остались грибами. Их просто следовало хорошо просушить на солнцепеке.

Мать навялила три мешка грибов, отварила их с чили, добавила чуточку бояй-бояй... И готово!

Но жрец запретил соплеменникам прикасаться к напитку. Даже дышать над чашей с грибами запретил.

"Грибы - табу! Принцесса нам не указ. Из города ее сплавили в глухое место, как никому не нужную закуренную девчонку. Ее советы - пустая болтовня!"

Но праздник состоялся. И любопытные соплеменники собрались у костра полюбоваться на смерть синеглазой красавицы.

Как только в воздухе запахло воскурениями, женщины и мужчины расселись молча вокруг костра, вперив тусклые очи в блики пламени. Все помнили наставления жреца. Он словно языки у них отрубил.

Мать сняла с огня раскаленную чашу, хлебнула с краю, поморщилась, - крепкий же был отвар! Люди затаили дыхание. Она предложила отцу глоток. Он выпил огненный напиток и с нежностью посмотрел на жену.

Женщинам никогда не хватает добрых слов. Их всегда недостает, как дней жизни. Но, иногда, взгляды бывают красноречивее признаний. Отец и мать долго смотрели друг на друга, глаза в глаза, держась за руки, пока не поняли, что крылья раздора и лжи миновали их дом.

А соплеменники тем временем искоса наблюдали за ними, поджидая момента, когда вождь и гордячка - принцесса задрыгают ножками, как мотыльки у костра.

Есть такая примета, если соплеменник скончается на твоих глазах, то его нерастраченная сила, красота и удача перейдут лишь к тому, кто успел на мертвые глазницы положить пластинки нефрита. Вот они и ждали, тайно перекатывая погребальные камешки в кулаках.

А принцесса, всем назло, вдруг схватила трещотки из палочек розовой бальсы и закружилась в танце. Резвые бедра околдовали воинов, их глаза разгорелись, мужские достояния, дружно возликовали.

Женщины тоже рванулись наперебой к чаше с курадеро и, толкая друг друга, нахлебались гущи до бровей. Что тут началось! Зазвучали трещотки, флейты и бубен. Поднялся шум на всю долину. Женщины нашего племени умеют танцевать так, что весь мир замирает от восторга.

Вслед за ними не устояли молодые воины. Их соблазнили горячие поясницы дев, бьющих в бубны руками подобно боа перед броском. Парни подхватили гибкие станы и закружились в бешеном танце.

Праздник удался на славу. Водили хороводы, играли в слепого гепарда, сам Несокрушимый Вождь скакал вокруг костра с боевым копьем и щекотал юных обольстительниц перьями за еще не пробужденные сосцы.

Воины подхватывали на руки пьяных дев и уносили их далеко в лес, откуда сквозь шелест листвы доносились такие сладкозвучные стоны, что пробуждали желание даже в мертвых.

Так продолжалось до утра.

Потом пары повалились, как подрубленные стебли маиса, и в свете костра догорели улыбки на сонных лицах. Руки сжимали руки, ноги сплелись с ногами, и трепещущие от дыма носы жен спрятались в подмышках бравых мужей.

Жабий Жрец взирал на "гнусные танцы", скрестив руки на груди, и упивался триумфом. Он был уверен, что вождь с востроглазой принцессой наутро будут изгнаны из деревни, закиданы пометом шиншилл, а еще лучше - сгинут где-нибудь на дороге мертвых, так и не увидев белый свет.

К обеду проснулись все.

Даже те, кто целый год блуждал в мире богов. Их разбудил шум веселья. Они очнулись на радость плачущим от счастья родственникам и поведали, что выполняли воинский долг, бились в чужих краях с многоголовыми драконами и великанами.

Но пробудившиеся их невесты так и не рассказали отцам о таинственных приключениях в хрустальных краях.

На радость богам после праздника все женщины возгордились плодородными животами. Новые воины и девы весело пинались внутри утроб, готовя крошечные пятки к грядущим походам и танцам у костра.


Жабий Жрец с тех пор очень обозлился на мать.

В темной душе истребителя жаб скрывалось много тайн. Если б они обнаружились во время праздника Курандеро, его поганые глазки, ползающие по коленям девочек, матери давно бы скормили болотным выдрам, а похотливый початок вывесили бы на видном месте в назидание другим двуногим кайманам.

Но тайны есть тайны. Их нельзя раскрывать.

Сразу после праздника Глупую Сиду жестоко избил муж. Его недаром прозвали Тяжелая Рука. Целый месяц несчастная не показывалась из дома. И только по доносившимся изнутри ее жалобным крикам подруги узнавали: жива.

В вигваме Серой Сойки тоже состоялось кровавое побоище.

Долго еще после праздника женщины бегали к холодному ручью усмирять отпечатки мужниного гнева.

Досталось и жрецу. Он долго прихрамывал, держась за поясницу, а правый глаз его навсегда повернулся к кончику носа.

Женщины перешептывались: "Это подарок Тяжелой Руки".

Вот почему Жабий Жрец навсегда запретил праздник Курандеро.

- Это из-за грибов, - говорил он, тыкая пальцем в выбитые зубы Скромницы Сойки.

С тех пор секреты маленьких девочек, вырастая вместе с ними, старятся и уносятся на небо, приводя мир богов в ярость.


-9-


Длинная процессия воинов, как пестрая шумная змея, уползла за горизонт.

Бой барабанов и вой смертниц поглотил тревожный гвалт попугаев.

Я взглянула на небо.

Тысячи птиц кружились над нами! Солнце померкло от черных туч.

Откуда эта напасть? То трупные мухи, то кондоры-падальщики, то грифы и вороны спешат в наш край.

Вороны - вещие птицы. Они видят будущее, умеют считать, сколько еды достанется птенцам, и в предчувствии голодных дней уничтожают лишние яйца.

Если в небе много черных птиц - жди падали в этом году.

К ногам тяжело упал кондор. Крылья мелко дрожали, дергались лапы. Из перекошенного клюва на землю вытекла алая струя. Глаза птицы остановились на моем лице и медленно подернулись мертвой пеленой.

Рядом с трупом спланировал тяжелый гриф и похвалился шириной прекрасных крыльев.

Еще одна птица упала на крышу дома. На нее тут же спикировала стая ворон.

Мертвые птицы падали и падали с неба...


Но откуда запах шоколадных зерен?

Дивный дух закружил голову.

- Зайди! - позвала мать.

Я вошла в дом. Мама суетилась возле очага.

- Выпей, - в ее руках блеснула чаша. - Мужчины сегодня дружат с мертвыми. А мы, живые, подумаем о живых. Воины тешат самолюбие. Повеселимся и мы.

Шокко-колло!

Мать умела готовить божественный напиток.

Это был не тот, что варили из какао-бобов над каждым деревенским очагом. Обычно в растертые ручным жерновом зерна добавляли сироп агавы или меда, смешивали с толчеными плодами хлебного дерева, - и получались сладкие шоколадные лепешки.

Объеденье, да. Но огонь очага убивал душу и силы божественного дерева.

Мать никогда не молола орехи, а долго растирала их пестиком, постепенно добавляя в кашицу подвяленные почки зибба-у-гаппи. И никогда никакого сиропа или молока пчел.

Шокко-колло без огня всегда казался горячим из-за добавленного под танец пестика сока свежесобранного чили.

Постепенно горечь перца и аромат какао соединялись с щепоткой таинственных благовоний и превращали шоколад в напиток богов.

Оставалось только процедить тягучие ниточки сквозь перепончатое крылышко летучей мыши.

Я любила наблюдать, как струйки спиралью укладывались в высушенные коробочки марринии, тягуче растекаясь по дну.

При желании можно было подцепить упругую каплю на мизинец и осторожным язычком проверить: "Готово, да!"

Коробочки марринии были так малы, что умещались в три пальца. Стоило поднести к носу готовое шокко-колло, как глаза сами по себе закрывались, и душа улетала к небесам, не требуя в этом мире ничего, кроме тишины.

Медовый шоколад обожают все дети, но аромат волшебного лакомства предназначен не для каждого. Детям это лакомство недоступно.

Первый глоток огненного шоколада - посвящение в тайны взрослых.

Божественный напиток способен даже мертвеца поднять с жертвенного костра и заставить бить ошпаренной задницей в бубен, исполняя танец весенних туканов.

Ах, мама, волшебница моя.